Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

бинокля

урарум

***
Предатель-март открыл зиме ворота, –
Творит бесчинства белая орда,
А птицы после долгих перелётов
В толк не возьмут, зачем рвались сюда.
Здесь месть – свобода, зависть – право смелых.
И потому наивный треск скворцов
Приветствует прибытье Азазелло
И целой своры падших мудрецов.
Здесь мягкотел окованный железом
Сундук с прошитым золотом тряпьём,
А перезрелый Гамлет – бесполезен
И глуп в смиренномудрии своём.
Здесь страшен смех, слетевший с губ несмело,
Здесь смерть на бытность смотрит очумело.

Рига, Латвия, 31.03.2021
бинокля

Весенняя магия

За рекой Зеленый Гений
Чертит пальцем по ресницам –
На ветвях щебечут птицы,
Только студит сок растений
Сон, оставленный царицей
Бело-голубых каждений.
В дни последних наваждений
Глухота деревьям снится…
Но среди дремотной лени
Под пеньком суфлер таится
И пророчествует в лицах
То, чему через мгновенье
Гений повелел случиться.

14.04.2010
бинокля

ВОРОН

revolution

РЕВОЛЮЦИЯ. (Бумага, карандаш, акварель.) Рисунок мой.


... уж не взышшыти, а сами мы ни местныи, а техст ефтат напичатан был на пишушшэй машынки 386 пакаления (а написан ваапсче чирнилами на бумахе)... так чта нету у нас ффантофф!.. :))))

ВОРОН

СКАЗКА ДЛЯ ДЕТЕЙ

ПРЕКЛОННОГО ВОЗРАСТА


Справка орнитолога:
Ворон (corvus corax), птица семейства вороновых отряда воробьиных. Длина тела 60—65 см. Окраска черная с синим или зеленым металлическим отливом; у молодых воронов матово-черная. Распространен ворон... повсеместно, кроме густонаселенных местностей. Немногочисленная, оседлая и кочующая птица. Зимой держится стаями на свалках близ городов. Гнезда на деревьях, скалах, береговых обрывах, высоких строениях. Одно и то же место гнездования занимает из поколения в поколение. (БСЭ)


I
Над черепичными крышами, размывая сумерки, забрезжил серый рассвет. На заборе сидел старый Ворон. Ему было холодно, и он зябко пошевеливал скудными перьями.
В доме напротив начинали светиться окна, слышалась невнятная утренняя возня: звон будильников, хлопанье дверьми, шум сливных бачков в отхожих местах, побрякивание посуды и шкворчание сковородок на газовых плитках.
Надрожавшись за ночь, Ворон сильно проголодался и теперь, чтобы забыть о голоде, мрачно философствовал:
— Проснулись... Ну сейчас начнут... (И чего ради?..)
Ворон не успел закончить свой гамлетовский монолог. Истошно заскрипела ржавая пружина, и открылась наружная дверь дома. Зевнув во весь божий свет, на крыльце появилась женщина в засаленном халате и дырявых калошах, с помойным ведром в руке. Пошарив глазами по двору, женщина промычала что-то очень недоброе в адрес досужих пацанов, опять куда-то утащивших мусорный бак, еще раз протяжно зевнула, оглянулась для приличия и проковыляла к забору. Содержимое ведра плюхнулось на шершавый снег, и она поспешно зашаркала обратно, сморкаясь на ходу и продолжая сердито ворчать.
Ворон встрепенулся и, не дожидаясь, когда женщина скроется за дверью, спустился на еще дымящуюся кучу отбросов. Важно прохаживаясь по ней и разгребая корявыми лапами картофельные очистки, он стал выуживать из ее недр самые лакомые куски и заглатывать их, смачно щелкая клювом.
Трапеза продолжалась довольно долго. Когда Ворон насытился, уже совсем рассвело, окна в доме погасли, а обитатели, копошившиеся утром в его кирпичной утробе, успели разбежаться по каким-то важным, непонятным Ворону делам.
Ворон почистил лапой клюв, несколько раз встряхнул крыльями, сыто каркнул и, тяжело оттолкнувшись от земли, полетел.


II
Перелетев на противоположную сторону дома, Ворон увидел большую свежевырытую яму, красневшую жирной глиной на фоне утоптанного мокрого снега. Из ямы торчали ржавые трубы, кое-где обмотанные тряпьем. Из нижней трубы сквозь облака пара хлестала струя горячей воды, заливая половину двора и стекая куда-то на дорогу.
Возле ямы, дымя папиросками, поплевывая под ноги и о чем-то совещаясь, стояли два джентльмена в резиновых сапогах и бушлатах неопределенного цвета. У одного из них под глазом красовался огромный, фиолетовых оттенков фингал. У обоих заметно дрожали руки.
Ворон спланировал вниз и сел на возвышавшуюся над другими, изогнутую причудливым рыжим иероглифом трубу.
— Ну что, ханурики, опять трубы горят? — Это подошел третий, в плаще и с тощим портфелем под мышкой.
— Нам бы, Петрович, того, подлечиться... — Заговорил джентльмен с фингалом.
— Во-во, опять нахрюкаетесь на работе, а меня за ж*** возьмут. Вам-то чего. Вам, гопникам, терять нечего. Смотрите, с этим делом нынче строго. Напьетесь — уволю.
Петрович заглянул в яму, покачал головой и пошел прочь.
— У, падло. — Пробормотал ему вслед джентльмен с фингалом. — А ты чего пялишься, падаль клювастая? — Добавил он в сердцах и швырнул в Ворона окурком.
Ворон отскочил в сторону, неодобрительно каркнул и взлетел на крышу дома.

Над крышей гулял холодный ветер. Ворон посидел недолго на антенне и, спугнув пару голубей, влетел в чердачное окно.


III
На чердаке было темно, пахло застарелой пылью и голубиным пометом. “Ничего, — подумал Ворон, — по крайне мере, тепло и никто окурками не швыряется.”
Он уселся на груду хлама и принялся клювом чистить остатки оперения. Закончив туалет, Ворон уставился в оконный проем, погрузился в печальные размышления и вскоре заснул от тепла и безделья...
Поначалу ему ничего не снилось, просто оплывала фиолетово-серая пульсирующая масса. В ушах, ватно проседая, отдавались какие-то звуки. Постепенно масса светлела, меняла окраску и истончалась, а звуки становились громче. Через некоторое время взору предстал странный, мерцающий серо-голубым светом экран. По его поверхности перемещались темно-серые человеческие фигуры. Слышались голоса. Картины на экране сменяли друг друга, к мужским голосам стали примешиваться женские. Речи становились все отчетливей, а экран приобретал прозрачность, и сквозь него постепенно проступала еще одна картина. Небольшая полуосвещенная комната с мягкой мебелью, буфетом и ковром на полу. На ковре, взявшись за руки, сидели двое малышей лет трех — девочка и мальчик. Они, молча открыв рты, смотрели со своей стороны на тот же серо-голубой экран. На экране в это время возникла новая сцена — вечерний сад, а в саду беседка. В беседку вбежала молодая красивая женщина в странном длинном платье с очень широкой юбкой. Она спряталась за дверью беседки и, прижавши палец к губам, стала смотреть сквозь щель.
— Идет! — Прошептала она через несколько секунд. В беседку вошел не менее странно одетый мужчина в причудливой шапке с пером. Он, щурясь, пригляделся к темноте.
— Ты прячешься, лиса! Постой! — Схватив обеими руками, он рывком прижал ее к себе, и они замерли в долгом поцелуе.
“А фто эта они делают?” — Спросил мальчик, вглядываясь в экран широко распахнутыми глазами. “Как што, ты штоли не знаешь?! — Прошептала девочка. — Цылуюца!”
“ А зацем?” — Не унимался пацан.

Поцелуй прервался. Мужчина и женщина нежно посмотрели друг на друга, и она притянула его к себе.
— Душою вся твоя, любимый мой! — Их губы вновь соединились.

“Ни видишь, они влюбилищь!” — прошипела его подруга. — “Мама гаварит, што кагда люди любят друг друга, ани цылуюца.” — Пояснила маленькая всезнайка. “А ты миня любиф?” — Поинтересовался пацан. “Ага.” —Ответила девчонка, пристально вглядываясь в экран. “Тагда давай пацылуимся.” — Предложил пацан, разглядывая розовое ушко своей подружки. Та повернулась, по-детски наивно клюнула его в губы и опять уставилась в экран.
На экране:

Мефистофель стучится.

Фауст
(топая ногами)
Кто там?

Мефистофель
Свои!

Фауст

Свинья!

Мефистофель
Пора расстаться.

Марта
(входя)
Да, правда, сударь, поздно, час ночной.

“Что это вы здесь смотрите? — В комнату вошла молодая женщина в бигуди и коротеньком фланелевом халатике. — “А там ваша передачка идет.” — Добавила она, вплотную подойдя к экрану и чем-то щелкнув. На экране закружились странные, неестественно пухлые улыбающиеся физиономии. Зазвучала гнусавая песенка: “Спя-ят уста-алые и-груш-ки, книж-ки спят...”

Проснулся Ворон от приглушенного шума в дальнем углу чердака. Шум стих. Послышался скрип чердачного люка и чьи-то шаги. Скоро на свет, падавший из оконного проема, выбрались три подростка лет шестнадцати — девчонка и два парня. У парней возбужденно блестели глаза, девчонка трусливо озиралась по сторонам.
— Ну что, здесь? — Спросил один из парней.
— Давай. — Нарочито безразлично ответил другой.
Парни о чем-то пошептались и опять нырнули в темноту. Через пару минут они вернулись, отдуваясь и протискивая между грудами хлама и чердачными стропилами широкий фанерный щит. После непродолжительной возни щит был установлен на четырех валявшихся поблизости деревянных ящиках. Парни уселись на него и, тяжело дыша, закурили. Глубоко затягиваясь и нервно сплевывая, они искоса поглядывали на свою спутницу, испуганно и одновременно с любопытством наблюдавшую все эти приготовления.
Наконец, закончив курить и деловито забычковав окурок, первый процедил, глядя куда-то в сторону и вверх:
— Ну, чё стоишь? Снимай трусы.
Девчонка поежилась и растерянно улыбнулась:
— Ребята, а может не надо, а?
— Чё не надо?! — Возмутился второй. — Проспорила, так давай!
Она нерешительно переминалась с ноги на ногу, теребя пальцами край короткой трикотажной юбочки.
— Ну?! — Нетерпеливо крикнул первый.
— Я боюсь.
— Чего, дура, у нас же презеры!
Девчонка, судорожно шаря вокруг глазами, продолжала переминаться. И тут она заметила Ворона.
— Я боюсь... его. — Пролепетала она, потупясь и показывая на Ворона пальцем.
Две пары лихорадочно блестящих глаз уставились в его сторону. Один из парней поднял с пола осколок кирпича и, не вставая, швырнул его в кучу хлама, на которой сидел Ворон.
— Кыш!
“Ну вот... и здесь...” — Вздохнул тот, обиженно встрепенулся и вылетел в окно.

VI
На улице усилился ветер и повалил мокрый снег. С трудом балансируя на ветру и получая обильные плевки падающей с неба жижи, Ворон пролетел круг над двором и поспешно скрылся под стоявшей рядом с подъездом телегой.
Телега была старая, с треснувшими и кое-как сколоченными колесами, с истершимися осями, прохудившимся дном и обломанными бортами. Кляча с толстой навозной коростой на ногах и щуплом заду, с раздутым животом и торчащими как стиральная доска ребрами, была под стать телеге. Стиснутая с обоих боков непомерно длинными оглоблями, она жевала что-то съеденными зубами, обреченно озираясь по сторонам.
Отворилась дверь. Чертыхаясь и натужно кашляя, из нее вывалились двое мужиков в фуфайках, робах и кирзовых ботинках. По слякотной дорожке мужики подтащили к телеге огромную чугунную батарею, взгромоздили ее на повозку, дуэтом смачно выругались и удалились в ту же дверь.
Минут через пять они вернулись, попыхивая папиросками и мрачно ругая какого-то Жлоба Петровича. Один из них уселся в телегу рядом с батареей, а другой отвязал от передка драные вожжи и, стегнув ими по тощему заду клячонки, злобно гаркнул на весь двор:
— Но, пшла, Чалая!
Кляча вздрогнула, затравленно покосилась на мужика и, шумно вздохнув, тяжело зачавкала разбитыми копытами по облепившему тротуар мокрому снегу. Проковыляв метров шесть, кляча остановилась, постояла несколько секунд и с надрывным хрипом рухнула на тротуар. Мужики подошли и склонились над ее мордой. Снизу на них испуганно глядел широко распахнутый влажный лошадиный глаз.
Постепенно испуг в нем затухал, глаз мутнел и становился все неподвижней, покуда ни уставился безразлично в одну точку окончательно затуманившимся зрачком.
Пока мужики разглядывали лошадиный глаз, Ворон подлетел поближе.
— Скопытилась. — Буркнул возница. Затем он посмотрел исподлобья на Ворона. — У, курва, чует, где падалью пахнет. — Добавил он сквозь зубы и замахнулся вынутым из-за голенища кнутом.
Ворон, провожаемый громкой бранью, оторвался от земли.

Облетев дом с другой стороны, Ворон уселся на перила одного из балконов второго этажа.
Занавески балконного окна были раздвинуты, а дверь приоткрыта. Из квартиры доносился запах жарящейся рыбы. Возле расшторенного окна стоял черноволосый кучерявый мальчуган с плутоватыми карими глазами в толстых роговых очках. Скользя по струнам горбатым смычком, он уныло выводил на скрипице нестройную гамму. В глубине комнаты, слегка покачиваясь в кресле-качалке, сидел старик. На носу у него красовались точно такие же как и у мальчугана очки, а сам он выглядел как тот же мальчуган, только лет эдак через семьдесят — седой, облыселый, сморщившийся и страдающий разлитием желчи.
Старое кресло несносно скрипело, дополняя гамму недостающими в ней нотами. Старик держал в вытянутых перед собою руках развернутую газету. Глядя на ее колеблющиеся страницы, он громко и монотонно произносил: “Бенечка, файшивишь, а-аботай, е–ентяй... ну вот, опять эти па-ашивые а-абы е–езут на западный бе-ег... Цийъя, твоя ы-ба гаит... што, опять в окно пяьишься?!” С кухни послышался дребезг будильника и Цилин голос: “Мойшьа, пога, иди ужье на собгание.” Мойша скомкал газету, кинул ее на пол и, прекратив качаться в кресле, накрыл ладонью очки: “О Всемогъущий... игуай, Бенечка, игуа-ай... га-азве для тъго я кынчау фиасофский, штъобы типей съушать иетихъ кье-етиновъ?! А што деуать? Таки этытъ жьуобъ г-а-азиуся ву–оду откьючить... Ну да уадно, какъ скавъ веуикий Шьуомо, чеуовекъ га-ассудитейный скъыуаетъ зьнание, а сеуце гьупыхъ выскауываетъ гъупость”. В дверях возникла толстая Циля со шкворчащей сковородкой в руках: “Ну иди ужье! Стаый войчунъ. А што это там, на байконе? Бенечька, пьйогони птичьку — накакаетъ, мыть пьидецья...”


V
Пролетев метров десять, Ворон уселся на дерево, росшее рядом с домом. Солнце, скрытое за толстым слоем облаков и извергаемого ими на землю мокрого снега, потеряло к этому миру всякий интерес и лениво уползало куда-то за тот предел, где раньше был горизонт.
Из окон подвалов, пропахших крысами, плесенью и солеными огурцами, поползли лиловые сумерки. В доме стали зажигаться огни.
В окнах первого этажа, тревожно помигав, включились лампы дневного света и осветили просторное помещение с ровными рядами стульев, накрытым зеленой скатертью столом, циклопических размеров трибуной, графином и стаканом.
В помещение неспеша входили люди и рассаживались на стульях, со скучающим видом разглядывая плакаты, развешенные по стенам. Среди сидевших Ворон приметил и утреннюю женщину, уже без ведра, но по-прежнему в засаленном халате, и двух джентльменов в бушлатах неопределенного цвета, и чердачных подростков, и мужиков в кирзовых башмаках, пол часа назад материвших Жлоба Петровича...
Постепенно помещение наполнилось. Последним вошел Петрович. Сняв плащ и повесив его на стоящую в углу у входа металлическую вешалку, Петрович подошел к столу, положил на него портфель и принялся что-то говорить. Когда он закрыл рот, все сидящие на стульях подняли и опустили руки. Петрович извлек из портфеля потрепанную общую тетрадь и сел за стол. Отделившись от сидящих на стульях, к нему присоединилась утренняя женщина и старый еврей в толстых роговых очках. Кто-то из зала встал и открыл форточку.
Из-за стола поднялась женщина и, что-то сказав, беззвучно захлопала в ладоши.
Петрович вышел к трибуне, раскрыл свою тетрадку и так же беззвучно зашлепал толстыми губами, водя пальцем по мятым страницам. Время от времени он отрывал глаза от тетради и глядел в зал. Тогда сидящие на стульях начинали лениво хлопать в ладоши.
На улице было холодно, и Ворон решил погреться у открытой форточки. Поначалу никто не заметил появления нового слушателя. Оратор монотонно бубнил:
— Таким образом, за истекший год нами проведена большая работа по устранению имеющихся недостатков. И я предлагаю собранию ходатайствовать перед вышестоящими инстанциями, — Петрович, сделав короткую паузу, указал пальцем вверх, — о наименовании нашего дома Домом образцового содержания и учреждении на его базе жилищно-коммунального общества с ограниченной ответственностью, которое предлагаю назвать ЖК ООО “Радость”.
Петрович поглядел в зал, и сидящие нестройно зааплодировали. Когда шум стих, а Петрович вдохнул поглубже, собираясь продолжить чтение, у Ворона сильно зачесалось в глотке, и он, пытаясь избавиться от зуда, громко каркнул.
— Зачем здесь птица? — Оратор посмотрел на Ворона и перевел взгляд в зал. — Я спрашиваю, кто ее сюда пустил?! Уберите немедленно! Устроили тут, понимаете, «Уголок дедушки Дурова»!
Не дожидаясь развязки, Ворон еще раз каркнул и вылетел на улицу. На дворе окончательно стемнело. Ветер стих, мокрый снег прекратился. Полетав по двору, он отправился на крышу в поисках ночлега.


VI
Ворон собрался уже засыпать, устроившись на вентиляционной трубе, когда его внимание привлекли странные блики, мерцавшие за соседней трубой.
Там сидел мальчик. Свет исходил от сложенных у мальчика за спиной огромных, раза в два больше чем он сам, крыльев. Мальчик сидел, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в ладони. Его маленькие плечи тихо вздрагивали.
Ворон сел напротив мальчика и, пристально осмотрев его, каркнул:
— Ты кто?
— Меня к вам на практику прислали, — всхлипнул мальчик, отрывая лицо от ладоней.
— Ну-ну. — Ворон ткнул клювом в черное ночное небо.
— А почему ты плачешь?
— Мне их жалко, — кивнул вниз мальчик.
— Да? Нашел кого жалеть!.. А меня тебе не жалко? — Сварливо прокаркал Ворон.
— И тебя жалко. — Практикант задумчиво поглядел на Ворона.
— Ну и ладно. И на том спасибо. — Безразлично обронил тот, собираясь улетать.
— Подожди.
— Ну чего еще?
Мальчик поднял над ним свои сложенные лодочкой ладони и развел их в стороны. Из ладоней на Ворона полилась теплая, чуть соленая вода.
— Это еще зачем? — Спросил он , недовольно встряхивая перьями.
— Потом узнаешь, — исчезая, улыбнулся мальчик.


VII
Солнце долго блуждало по кривым улочкам восточной окраины города, вскользь освещая розовыми лучами кромку небосвода. Наконец, вдоволь нагулявшись по просыпающимся предместьям, оно неспеша стряхнуло въедливую городскую копоть, величаво всплыло над черепичными крышами и перекрасило их из ночного темно-фиолетового цвета в ярко-красные тона.
Ворон покинул свое ночное прибежище и, по долголетней привычке, сидел на заборе в ожидании завтрака. Вчерашнюю слякоть за ночь подморозило, земля была сплошь покрыта блестящей ледяной коркой, кое-где припорошенной свежевыпавшим ослепительно белым снегом.
Чуть поодаль от Ворона, на том же заборе, сидел мохнатый воробей и жизнерадостно чирикал. Чириканье его почему-то было так заразительно, что Ворону очень захотелось попеть вместе с ним. Он долго сдерживался, пытаясь преодолеть непривычное желание, наконец, не выдержал, встрепенулся для храбрости и хрипло каркнул.
Воробей смолк, испуганно покосился на Ворона и, недовольно чирикнув, спорхнул с забора. Но Ворон этого уже не видел, каркая все громче и все самозабвенней, радуясь своей песне и удивляясь самому себе.
Увлеченный песней, он не заметил, как с треском распахнулась дверь дома, и из нее выскочили двое мальчишек в кургузых курточках. Отбежав метра четыре от дома, один из них остановился и, раскрыв рот, уставился на Ворона:
— Петька, гля…
— Чё?
— А вон, на заборе… белый…
Второй мальчишка подбежал к своему товарищу, деловито доставая из кармана, обмотанную для прочности изолентой, огромную рогатку.
— Ишь, раскаркался!
Камень глухо ударил Ворону в грудь, оборвав песню на самом интересном месте. Ворон с хрипом выдавил из себя последнюю ноту и упал на снег. Мальчишки подбежали к нему, присели на корточки и с возбужденным сопением наблюдали, как его пышное серебристо-белое оперение постепенно тускнеет, темнеет, превращаясь в обычные тощие черные перья.
— Белый, белый! — С довольным видом заключил стрелок, бережно запихивая в карман рогатку, — Химикатов на свалке нажрался — и думает, что можно каркать! Айда, Митька, — в школу опоздаем, классная опять “неуд” по поведению влепит!
Пробежав несколько метров, он остановился и оглянулся:
— Митька, ты чё, падали не видал? Айда скорей!
Мальчик стоял неподвижно и глядел на подстреленного Ворона.
— Ты зачем это сделал? Я ведь тебя только посмотреть позвал.
— Да плюнь ты на него, бежим скорей, через пять минут звонок!
— Ты зачем это сделал?!
— Да ну тебя, псих!
Петька развернулся и побежал дальше. Вскоре его кургузая курточка скрылась за углом.

А на пустынном дворе, рядом с покосившимся забором, прижав к груди остывающее воронье тело, стоял крылатый мальчик. Из окон второго этажа послышались звон бьющейся посуды и отборная брань. Мальчик вздрогнул, смахнул ладошкой слезы и растаял в морозном солнечном свете.
1989—2000